Меня разбудили какие-то толчки. Я открыл глаза и рывком сел, не понимая, где нахожусь. «Мерседес» медленно полз по каменистой, очень ухабистой дороге. Влади даже не притормаживал перед кочками и выбоинами, и камни поблескивали в свете пляшущих фар. Я изо всех сил пытался не заснуть, но долгий путь по ухабистой дороге меня доконал. Во рту было сухо. — Где мы? — с трудом выговорил я. — Скоро приедем. Автомобиль поднялся по сухому склону. Впереди не было видно никакого жилья. Только силуэты худосочных, скрюченных деревьев выделялись на фоне булыжника и пучков сухой травы. У меня возникло ощущение, что меня везут на каторгу. Машина остановилась на площадке возле подножия холма. Дальше путь был усыпан камнями, свалившимися со щербатого дувала. Влади заглушил мотор, и все погрузилось в тишину. Какое-то время он сидел неподвижно, словно изучая местность вокруг, потом вышел. В открытую дверцу ворвался горячий воздух. У меня забилось сердце. Интересно, что нам надо в таком месте? Он сделал несколько резких движений, разминая спину. Огромный, в темном костюме, он походил на какое-то ночное чудовище. Моя дверца открылась, и я вздрогнул. — Выходите, пожалуйста. Я вылез. Все тело болело. Его «пожалуйста» меня немного успокоило, но, когда я увидел, куда мы приехали, тревога возросла вдвое. Перед нами возвышались величественные и мрачные руины заброшенного замка. Полуразрушенные стены, освещенные снизу нашими фарами, тускло выделялись на черном небе. Зубчатая средневековая башня чудом держалась, не падая, на хрупком фундаменте с дырами от вылетевших камней. Мертвую тишину нарушали только мрачные крики ночных птиц. — Пойдемте, — сказал Влади. И мы пошли, лавируя среди разбросанных повсюду камней и кочек с сухой травой. Колючий кустарник цеплялся за одежду, не давая идти. Настал мой последний час. Ясное дело, он собирается меня ликвидировать. Место безлюдное, никто ничего не увидит и не услышит. Не знаю, что меня пугало больше: мысль о скорой смерти или это жуткое место, достойное фильма ужасов. Мы прошли несколько метров, и Влади обернулся: — Поднимите руки. — Что? — Я вам говорю, поднимите руки, пожалуйста. Этот гад хочет меня убить, как собаку, и еще при этом имеет наглость изысканно выражаться! В висках у меня застучало. Я поднял руки. Он подошел ко мне и обыскал, ощупав с головы до ног. Потом заставил вывернуть карманы и все из них вытащить. Он забрал бумажник со всеми документами, кошелек, чековую книжку, билетики метро, сунул все это в большой черный пакет и аккуратно застегнул пакет на молнию. Теперь уже никто не сможет опознать мой труп, а поскольку у меня нет семьи, то никто не заявит о моей пропаже. Видно, мне придется кончить свои дни в общей могиле. Он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, и сунул руку в карман. Я тоже бросил последний взгляд, чтобы унести с собой в небытие образ этого мира, но пейзаж был такой мрачный, что я предпочел закрыть глаза. Я изо всех сил старался забыть, что сейчас умру, и сосредоточил все внимание на том, что происходит внутри меня. Я вслушивался в свое дыхание, в биение сердца, ощущал мускулы, представлял себя со стороны, пытался охватить внутренним взором свое сознание… Снова пережить свою жизнь… — Возьмите это… Я приоткрыл веки. Он мне что-то протягивал. Во всяком случае, мне вроде бы не предлагали расстаться с жизнью… — Держите же! Я наклонился, чтобы в полутьме разглядеть, что он мне протягивает. Это была монета… Монета в один евро… — Что это… что это такое… И что мне с этим делать?.. В этот момент какой-то гортанный писк заставил меня вздрогнуть. С башни, шурша крыльями, сорвалась стая летучих мышей. А Влади невозмутимо продолжил: — Возьмите, пожалуйста. Вы иметь на это право… Вот и все. — Но я… я не понимаю… — Месье Дюбре велел вам отдать генератор смелости наедине. Строго наедине. Это все. Евро… Месье Дюбре ждет вас сегодня в семь часов к обеду. Вы быть вовремя. Месье Дюбре не любить опоздание обедать. Завершив свою миссию, он повернулся ко мне спиной. С меня свалился тяжкий груз. Внутри была пустота, ноги дрожали. Я поверить не мог… Если бы у меня были силы, я бросился бы ему на шею. — Подождите! Но он не обернулся, залез в машину и развернулся на площадке, подняв тучу пыли, которая вспыхнула в лучах фар. Черный «мерседес» умчался прочь, раскачиваясь во все стороны на ухабах. В воздухе снова повисла гнетущая тишина. Вокруг было темно — хоть глаз выколи. Я обернулся к замку и вздрогнул. В неверном свете заходящей луны он выглядел еще страшнее. Только звезды, поблескивая в вышине, вносили в общую картину некоторое успокоение. От этого места веяло чем-то недобрым, и дело было не в том, что старые замки вообще вызывают тоскливое чувство. Я совершенно определенно знал, что эти развалины несут в себе мрачный заряд минувших страданий. Здесь происходили какие-то ужасные события, и камни хранят их следы. Я готов был поклясться. Я устремился вниз по склону: хотелось скорее покинуть это место. Несколько раз я чуть не вывихнул ногу и, совсем запыхавшись, подбежал к последним жилым постройкам какого-то селения. Серые каменные дома были крыты круглой черепицей. Я замедлил бег, понемногу приходя в себя. Ужасно захотелось есть. Не хватало еще об этом думать… Я не ел со вчерашнего утра, надеясь забежать домой пообедать. Жаль, что не забежал… Я вошел в старую, еще спящую деревню. До восхода солнца делать тут было абсолютно нечего. Я уселся на каменную скамью и погладил руками ее шершавое сиденье, стараясь представить себе обитателей этих домов, мирно спящих на грубых простынях, впитавших в себя запах солнца. И оттого что я жив и снова нахожусь среди людей, меня охватило счастье. День наконец занялся, и вместе с ним проснулись восхитительные запахи раннего утра. Передо мной медленно открывался вид, от красоты которого захватывало дух. Деревня нависала над пропастью на обрывистом склоне горы, покрытом деревьями и зелеными травянистыми террасами. Передо мной лежала долина, а напротив, в нескольких сотнях метров, высилась еще одна гора, гораздо выше той, на которой я стоял. На ее склоне виднелась деревня со старыми домами из серого камня. И повсюду сквозь деревья, кусты и колючки просвечивал двухслойный сине-зеленый камень. Встало солнце, озарив необычную красоту этого места и разбудив острый аромат зонтичных сосен, под которыми я расположился. Я оглядел деревню. Надо было как можно скорее собрать информацию, необходимую для того, чтобы вернуться. По склону горы сбегала всего одна главная улица. Я сразу подпал под очарование этого места, с его характерными домиками, с его возвращающим к истоку покоем, который особенно остро ощущался после парижской суеты. По дороге мне не попалось ни души, хотя из открытых окон то здесь, то там слышались голоса с гортанным горским выговором. За крутым поворотом я увидел кафе, располагавшееся в первом, если считать с долины, или в последнем, если считать со склона, доме. С его террасы открывался головокружительный вид, двери были широко распахнуты. Я вошел. За столиками, покрытыми пластиком, сидело человек десять. При моем появлении разговоры сразу стихли. Усатый бармен лет пятидесяти вытирал за стойкой стаканы. Я прошел по залу, бросив короткое «здравствуйте», которое осталось без ответа. Все сразу погрузились в свои мысли, склонившись над бокалами. Дойдя до стойки, я поздоровался с барменом, который ограничился тем, что поднял голову. — Будьте добры, могу я попросить стакан воды? — Чего? — громко спросил он, обведя взглядом зал. Я обернулся и успел заметить насмешливые улыбки на лицах посетителей. — Стакан воды. У меня с собой нет денег… А я умираю от жажды… Он ничего не ответил, но достал с полки стакан, наполнил его водой из-под крана и со стуком поставил на стойку. Я отпил несколько глотков. Тишина начинала давить, надо было растопить лед. — Хорошая погода сегодня, правда? Ответа не последовало. Я продолжал: — Я думаю, очень жарко не будет… Он насмешливо взглянул на меня, не отрываясь от протирки стаканов. — Вы сами-то откуда будете? Чудо! Он заговорил… — Я… я оттуда, из замка… сверху. Я сегодня утром спустился. Он обвел глазами остальных посетителей. — Послушай, малыш, думаешь, ты нездешний, так поэтому тебе можно нас дурачить? Здесь все знают, что там никто не живет. — Нет… Но… меня привезли в замок ночью, а утром я спустился, я это хотел сказать. Я не шучу. — Ты ведь из Парижа, а? — Ну да, можно так сказать. — Из Парижа или нет, какая разница, если можно так сказать. Он говорил по-местному, нараспев, поэтому невозможно было определить, раздражен он или нет. — А этот замок… он очень старый? — Замок… — произнес он, еще больше растягивая слова, — замок принадлежал… маркизу де Саду. — Маркизу де Саду?!! Я не смог сдержать дрожи. — Да. — А… где мы? — В каком смысле, где? — Ну… где мы находимся? — Слушай, парень, скажи-ка, что ты еще пил, кроме воды, а? — Да… ну, в общем… это сложная история… Так где же я нахожусь? Он хитро улыбнулся и обвел глазами зал: — Лично я нахожусь в Лакосте, в Любероне, а ты, наверное, на другой планете, малыш… По залу пробежал смешок. Бармен был очень доволен собой. — Люберон… Но ведь это в Провансе? — Ну вот, когда хочешь, так все понимаешь! Значит, Прованс… Это не меньше восьмисот или девятисот километров от столицы… — А где ближайший вокзал? Он снова оглядел зал. — Ближайший вокзал вон там, в Бонньё, — сказал он, показывая на деревню на другом склоне горы. Я был спасен. Час-другой пешком — и дело сделано. — А вы знаете, когда ближайший поезд на Париж? Зал взорвался хохотом. Бармен торжествовал. — А что тут смешного? Он что, уже ушел? Он посмотрел на часы. В зале снова засмеялись. — Но ведь еще очень рано, — сказал я, — наверное, будут еще поезда. Когда уходит последний? — Последний поезд ушел… в тысяча девятьсот тридцать восьмом. Снова взрыв хохота. Я сглотнул. Бармен смаковал свой успех, и по этому случаю налил всем по стаканчику за счет заведения. Посетители вернулись к своим разговорам. — Слушай, малыш, я и тебя тоже угощаю. Он поставил передо мной на стойку рюмку белого вина: — Твое здоровье! Мы чокнулись. Я не стал ему говорить, что не пью натощак: с меня на сегодня хватило насмешек. — Видишь ли, вокзал в Бонньё закрылся семьдесят лет назад. Все поезда на Париж теперь ходят от Авиньона. Ближе не найдешь, парень. — А до Авиньона… далеко? Он отпил глоток и вытер усы тыльной стороной ладони: — Сорок три километра. Немало… — А автобусы туда ходят? — По будням ходят, но не по воскресеньям, малыш. По воскресеньям тут, кроме меня, никто не работает. Он поднес свой бокал ко рту. У него был забавный акцент, он растягивал все «е» и вставлял их даже там, где их не было. — А… вы не знаете, кто бы мог меня туда отвезти? — Сегодня? Знаешь, сегодня все сидят по домам, очень жарко. Выходят разве что в церковь. Ты до завтра можешь подождать? — Нет. Мне непременно надо быть в Париже сегодня вечером. — Ох уж эти парижане, вечно им некогда, даже по воскресеньям! Я решил, что лучше будет ретироваться, и вышел, попрощавшись со всей компанией и на этот раз получив ответное приветствие. «На Авиньон — налево и вниз», — сказал бармен, и я пошел в этом направлении ловить попутку… Узкая дорога спускалась по склону холма в долину, петляя среди благоухающих кустарников. Я оказался в Провансе! Прованс… Я уже давно о нем слышал, но он оказался гораздо красивее, чем я себе представлял. Мне виделась прекрасная, но иссушенная земля, а передо мной, насколько хватало глаз, расстилались ковры пышной зелени неслыханного богатства и разнообразия. Дубы, сосны с красноватыми стволами, сверкающими на солнце, кедры, буки… Прямо к небу взлетали голубоватые кроны кипарисов, а внизу теснились цветы чертополоха, дрока, густые заросли розмарина и еще каких-то цветущих кустарников, один ярче другого. Я с изумлением находил все новые и новые растения, и все они словно соревновались в яркой, кричащей красоте. Солнце, все еще низкое, уже изрядно припекало, и жара будила и усиливала запахи, окружившие меня в этом раю. У подножия холма дорога запетляла по долине среди рощ и фруктовых садов. Я шагал уже больше часа, а мне не попалось ни одной машины. С попутками мне явно не везло… В желудке было пусто, чуть побаливала голова. Становилось действительно очень жарко. Надолго меня не хватит… Прошло еще минут двадцать, и я услышал шум мотора. Сзади из-за поворота неспешно выехал маленький серый фургончик. Он был старенький, из тех ситроеновских малолитражек, которые я еще в детстве видел на картинках книг о Франции. Я бросился ему наперерез, раскинув руки. Взвизгнули тормоза, фургончик чихнул и остановился. На дорогу сразу опустилась тишина. Из машины вышел водитель, маленький, начавший полнеть человечек с седыми волосами и красным лицом. Он был явно раздражен, что его остановили, и в гневе напустился на меня: — Разве так можно? Что вы себе думаете, черт возьми! У меня не такие тормоза, как у «феррари», я же мог вас задавить! И кто потом чинил бы мне машину, я вас спрашиваю? Давно мне не попадались такие безбашенные… — Мне очень жаль… Послушайте, мне во что бы то ни стало надо попасть в Авиньон. Я уже часа два иду по жаре и со вчерашнего вечера ничего не ел. Я больше не могу… Вы, случайно, не в этом направлении едете? — Авиньон? Нет, я точно не еду в Авиньон. Что я там забыл, в Авиньоне? — Ну, может, место, куда вы едете, ближе к Авиньону? — Вообще-то, я еду в Пюивер… Это в том направлении, но я буду все время останавливаться, у меня дела… — Это ничего! Главное — что вы меня немного подбросите. А потом я найду еще попутку… Я видел, что он готов согласиться. — Ну, если хотите… Только садитесь назад, у меня спереди все занято пакетами, и я не собираюсь их ворошить ради вас. Я вас в первый раз вижу… — Супер! Пассажирское место и вправду было загромождено. Мы обошли машину сзади, и он открыл двустворчатую дверь фургона. — Залезайте и садитесь, — сказал он, указывая мне на два деревянных ящика, занимавших все пространство. Едва я оказался внутри, как он захлопнул дверцы, и я очутился в полной темноте. Я кое-как, на ощупь, разместился на ящиках. Водитель дважды пытался завестись, наконец мотор прочихался, и фургончик побежал по дороге, на ходу весь трясясь. Вокруг меня сильно запахло дизельным выхлопом. Ну и натерпелся я! Моя импровизированная скамейка была странным образом наклонена, и при каждом повороте, ускорении или тормозе я норовил упасть. В темноте я старался нащупать бок ящика, чтобы за него зацепиться, но цепляться было не за что. Тогда я оседлал ящик и уселся на него верхом, взяв его в шенкеля и пытаясь держать равновесие. Это было до того комично, что меня одолел сумасшедший смех, и я никак не мог остановиться, трясясь всем телом и нюхая запах солярки. Наверное, первый раз в жизни я так хохотал в компании с самим собой… Фургон остановился. Мотор затих, и я услышал, как хлопнула водительская дверца. И тишина, ни звука. Он что, забыл, что я тут сижу? — Эй! Эй! Никакого ответа. Вдруг я услышал глухое жужжание. Странно, но шло оно откуда-то из-под машины… Снаружи послышались голоса. Когда сидишь в темноте, все звуки кажутся громче, чем на самом деле. Жужжание усилилось, и… оно исходило из ящика, на котором я сидел… Не может быть… о господи… Пчелы! Пчелиный улей! Я резко вскочил и ударился головой в потолок. В этот момент передняя дверца снова стукнула, мотор чихнул, и фургон рванул с места. Меня бросило на заднюю дверцу, и я упал, зажатый между нею и ульем с пчелами. Должно быть, мы съехали на проселок, потому что машину затрясло во всех направлениях. Она нещадно скрипела. Самое лучшее, что я мог сделать, — это оставаться в той же позе. Забота у меня была одна: чтобы меня не атаковали попутчики, сидевшие в ящике. Интересно, могут они выбраться оттуда или нет? Мы снова остановились, и машину сильно тряхнуло. Снова стукнула передняя дверца. Я ждал. Двустворчатую дверь разом распахнули, и я вывалился на землю, прямо под ноги своему спасителю. — Я сразу заметил, что от тебя пахнет вином. Не ел-то не ел, а выпить чуток не забыл, а? Я поднял на него ослепшие от яркого света глаза: — Это не то, что вы думаете… — Я думаю то, что вижу, как святой Фома… скорее, то, что чую носом. Я поднялся, усиленно моргая, чтобы привыкнуть к яркому свету. Мне открылся пейзаж ослепительной красоты. У наших ног простирались поля лаванды, синими волнами омывая подножия фруктовых деревьев, растущих по краям ложбины, где мы стояли, и уходя дальше вверх по склону. Аромат, исходивший от этой красы, был такой, что я почти забыл, в каком щекотливом положении оказался. Но самым удивительным был оглушительный хор цикад. Такого я себе и представить не мог. В жарком воздухе, напоенном ароматами цветов, раздавался такой грохот, словно все цикады Прованса назначили тут свидание друг другу, чтобы меня приветствовать. — Эй, отойди, у меня тут дело! Он нырнул в кузов и вытащил оттуда один из ульев: — Давай помогай, возьмем каждый по одному. Я взял свой и понес его на вытянутых руках. — Ставь вон там, — сказал он, указав место среди цветов. — Так вы производите лавандовый мед? — Черт возьми, ну ясное дело, не «Нутеллу»… — Занятно… мне и в голову не приходило, что ульи снимают с места и переносят туда, где цветет лаванда. — А ты что думал? Что им достаточно дать карту Мишлен и проинструктировать, чтоб не садились на другие цветы? С этими словами он повернул обратно: — А теперь давай выкладывай, чего это тебе так приспичило в Авиньон? — Ну… это сложно объяснить. Скажем так, я принял вызов. У меня отобрали документы и деньги, и я должен любыми средствами добраться до Парижа. Чтобы пройти испытание, мне надо быть в Париже не позднее сегодняшнего вечера. — Испытание? Это что, игра такая? — В некотором роде… Он искоса на меня взглянул, и в глазах у него загорелся огонек. — Ага, я догадался, ты проходишь отборочный тур в телеигре «Ко-Ланта», да? — Ну… — Ясно! Когда я скажу Жозетте, она мне не поверит, черт возьми! — Да нет… — И если тебя отберут, то покажут по телику зимой! — Подождите, я не… — Она не поверит! Точно, не поверит! — Послушайте… — Погоди-ка, погоди-ка… У него вдруг сделался вдохновенный вид. — Слушай, а если я тебя отвезу в Авиньон, ты пройдешь отборочный тур? — Да, но… — Вот что я тебе скажу, малыш: я тебя отвезу прямо на вокзал, если взамен ты сделаешь несколько фото у меня в доме, для семьи. Что ты на это скажешь? — Конечно сделаю, но… — Всего несколько снимков — и едем на вокзал! Тебя выберут и потом покажут по телику! — Не думайте, пожалуйста… — Поехали! Поторопись, малыш! Он снова открыл заднюю дверцу. — Полезай назад, мне некогда перебирать пакеты на переднем сиденье, времени нет, ты принял вызов! Я уселся на пол, довольный, что на этот раз поеду без попутчиков. Фургон долго не заводился, потом задрожал и снова запрыгал на ухабах, отбивая мне бока. Сквозь тонкую металлическую переборку до меня долетал голос: водитель разговаривал по мобильнику. — Алло, Жозетта! Готовь аперитив, я везу кандидата на «Ко-Ланта». Да нет, говорю тебе, на «Ко-Ланта»! Алло? Его покажут зимой по телевизору. Ну да, правда! Найди фотоаппарат и проверь, есть ли в нем батарейки. Батарейки, говорю тебе, поняла? Предупреди Мишеля и позови Бабетту, пусть оторвет задницу от стула, если хочет попасть на фото. Давай, торопись. Алло? О господи, он раззвонит сейчас по всему свету… И ведь все вранье… Что же я им скажу? Примерно через четверть часа пути машина остановилась, и послышались оживленные голоса. Дверца распахнулась, и, снова привыкнув к яркому свету, я увидел человек двенадцать, неподвижно стоящих кружком. Они выжидающе таращились на меня, а я чувствовал себя дурак дураком, сидя на грязном полу этой скотовозки. — Эй, слушай, — спросил меня водитель, — а как тебя зовут? — Алан. — Алан? Так зовут знаменитого американского актера. Для телика — то, что надо. — Алан… — вдохновенным шепотом повторила беременная женщина, стоявшая в кругу. Меня пригласили в дом, потом все собрались в саду возле мангала, от которого плыл аппетитный запах жареных сосисок. Очень даже аппетитный… Фотосессия началась. Что же я им все-таки скажу? Я был зажат, как в тисках: с одной стороны, надо быть искренним, с другой — не хочется разочаровывать этих людей, уже поверивших в свою мечту… Не говоря уже о предписаниях Дюбре… Наверное, за всю мою жизнь меня столько не фотографировали. Я уже представлял себе, как моя физиономия будет красоваться на великом множестве каминных полок, в ожидании начала телеигры. Водитель торжествовал. Он жил сегодняшним днем. От непрерывной дегустации аперитивов лицо его краснело все ярче и ярче. Он уже трижды отклонял мою просьбу все-таки ехать на вокзал: «Потом, попозже». Мне никак не удавалось поесть, меня все время теребили и просили встать слева от такого-то или справа от такой-то… — Послушайте, — наконец взмолился я, — мне действительно пора ехать, иначе вся затея провалится. — Погоди, ну погоди… Какие вы все торопыги, парижане! Он взял телефон: — Мама? Поспеши, я тебе говорю. И папе скажи, иначе он мне не простит. — Нет, послушайте, — встрял я в разговор. — Так нельзя. В конце концов, надо держать слово… Он пропустил мое замечание мимо ушей, но из красного стал малиновым. — Парень, я тебя не заставлял садиться ко мне в фургон, правда? Сдается мне, что все было как раз наоборот: ты сам попросился. Ну так не будь неблагодарным, иначе не то что в Авиньон, вообще никуда не поеду! А ведь, пожалуй, не поедет, черт возьми… Как же его выманить из дома? Время шло, а я даже не знал расписания поездов. Может, уже поздно выезжать, даже чтобы попасть к семи вечера к Дюбре… Дюбре… Он говорил, что в жизни очень важно понять, что движет другим человеком… Но каким образом это применить здесь? Стоп, как он там говорил?.. Ты оттолкнешь — и тебя оттолкнут… Не отталкивай, притягивай… Тут же в голову пришла хорошая мысль, но… что-то мешало. До настоящего момента мне удавалось балансировать на грани недоразумения, но на явную ложь идти все-таки не хотелось. Ладно, попробуем подойти с другой стороны… — Знаете, если мне в один прекрасный день удастся попасть на экран телевизора, у меня будет право пригласить одного, может быть, двух человек. Он поднял на меня глаза, и взгляд его сразу стал очень внимательным. — Однако, — снова начал я, — не хочу вас напрасно обнадеживать… — Малыш… — Нет-нет, прошу вас, не настаивайте… — Если я тебя сразу отвезу на вокзал, пригласишь меня на съемочную площадку? Тон его был таким серьезным, словно он спрашивал разрешения поставить свои ульи на моем лавандовом поле. — Да… но мне не хочется прерывать ваш праздник… Он повернулся к компании и зычным голосом объявил: — Друзья, продолжайте без нас. Я скоро вернусь, только отвезу Алана в Авиньон. Ему надо пройти испытание. Через полчаса я сел в поезд на Париж, желудок мой был по-прежнему пуст, на дне кармана болтался единственный евро. Я хорошо знал: езда без билета грозила штрафом, но вот без документов можно было запросто загреметь в полицию… У меня был план, который, за неимением лучшего, я собирался осуществить. Значит, так: я стою и смотрю, не идет ли контролер. Если он показывается в другом конце вагона, я быстро захожу в туалет и пережидаю там, не запирая задвижки. Увидев, что туалет пуст, контролер идет дальше. Так я и сделал. Шли минуты, а я неподвижно стоял за дверью туалета, и ничего не происходило. Поезд покачивало, и держать равновесие было трудновато, да и запах… Вдруг дверь распахнулась, и со мной, нос к носу, оказалась изумленная физиономия какого-то пассажира. А из-за его плеча выглядывала другая, усатая, несомненно, очень довольная. И принадлежала она человеку в форменной каскетке цвета морской волны.